Артуро Перес-Реверте «Остров Спящей Женщины»

^{Продолжаю делиться с вами прекрасным}

Кательос смолк и взглянул, равномерно ли горит табак в трубке. Потом сказал:
– И еще я надеялся, что здесь сумею вернуть ее.
С небрежной элегантностью он сунул трубку в рот и несколько секунд посасывал.
– Полагаю, что считал тогда, будто купил ее… Понимаете, о чем я?.. Женщины влюбляются в дерзких храбрецов, но замуж хотят за мужчин рассудительных и желательно с деньгами. – Он помолчал немного и скривил губы циничной усмешкой. – Впрочем, в обоих случаях деньги решают все… Возможно, в будущем окажется иначе, но сейчас дело обстоит именно так.
Вступаем на зыбкую почву, подумал Хордан. Не просто зыбкую, а откровенно опасную. Внезапно он вновь вспомнил о револьвере за поясом. И решил помалкивать и только слушать, однако не сумел удержаться. Доверительный и едва ли не дружеский тон Кательоса не давал оставаться на бережку.
– Вы это утверждаете очень уверенно, – заметил он.
– Я купил достаточно женщин, чтобы убедиться в своей правоте.
Еще несколько колечек дыма. Какой он ароматный. Ружье и кролик оставались на прежнем месте, но никто из собеседников на них не смотрел.
– Она вышла за меня замуж не ради денег, если вам это любопытно… А у меня в ту пору они еще были, но причина не в этом.
– Влюбилась, – сказал Хордан.
– Да, хотя и на свой манер.
– А вы в нее?
Он поддался внезапному порыву. И тотчас пожалел о том, что не сдержался, однако барон остался невозмутим. И снова оглядел чашечку трубки.
– Она ослепила меня, едва я ее увидел.
Хордан вспомнил ее наготу, длинные ноги, обвившиеся вокруг него, нежное, влажное тепло, охватившее его при первом проникновении. Потом подумал о привинченной рядом со звонком бронзовой дощечке «Д-р Г. Папагос» и вдруг почувствовал, что презирает человека, стоящего перед ним. И испытал прилив небывалой, необыкновенной дерзости.
– Я говорю о любви, Кательос.
Такое обращение вызвало неприязненный взгляд барона. Выпускавшие клуб дыма губы под седыми усами скривились в хищной гримасе.
– Не уверен, что заслужил столь доверительный тон… Не забывайте, что я freiherr[барон], а по-немецки обращение по фамилии звучит уничижительно.
– Мы говорим по-гречески.
Они смотрели друг на друга скорее с любопытством, чем с вызовом. Потом барон снова пожал плечами:
– Я не сразу полюбил ее, и в том была моя ошибка. Любовь пришла ко мне, когда покинула ее.
И тут Хордан почувствовал, что готов отважиться на что угодно. Правила хорошего тона, нормы поведения, условности вдруг растворились в этом странном ощущении близости: теперь ему казалось, что они с Кательосом знают друг друга много лет. И от этого прибыло решимости.
– Она сильно изменилась?
Барон с полнейшей естественностью ответил, что Лена переменилась разительно. Когда они познакомились, она была, что называется, «женщиной с прошлым» – определяя ее, он употребил именно это выражение, – но, несмотря на это и на свою работу моделью в Париже, сохраняла какую-то первозданную чистоту, какую-то загадочную невинность, которая в сочетании с ее природным изяществом буквально завораживала. Она с удивительной легкостью переходила от боязливой осторожности к простодушной доверчивости, больше присущей мальчику-подростку. И была единственной в своем роде. Кательос видел, как посетители самых фешенебельных отелей, казино и ресторанов всей Европы при ее появлении теряли дар речи.
– Дамы смотрели на нее ревниво, а мужчины на меня – с завистью.
Барон на миг замолчал, и его обращенный к Хордану взгляд требовал снисхождения.
– Я был легкомыслен, понимаете? Пожалуй, даже распутен. Я водил ее по злачным местам для собственного удовольствия, и там Лена открывала то, что доставляло удовольствие ей… И я не могу винить ее. Понимаете?
Хордан понимал, и даже слишком ясно. Он был жестким профессионалом, а не светским человеком, но доказательства были доступны всем и каждому. Да и Кательос объяснял с удивительной точностью.
– Она отдала вам все, что у нее было, а вы это промотали. Потому что не знали, как правильно этим распорядиться.
Барон поглядел на него с удивлением, казавшимся вполне искренним:
– Ого… Вы, пожалуй, не просто соленый морячина с наружностью викинга. Я не ошибся, решив нанести вам визит.
Хордан снова ощутил, что за ремнем у него револьвер.
– А с какой целью вы это сделали?
Барон не ответил. Он молчал, посасывая трубку, сощурясь, потому что поле шляпы не спасало от слепящего солнца, отблескивавшего от белых и серых камней.
– Видели бы вы, какой она была, когда я впервые привел ее в опиекурильню, – сказал он неожиданно. – Этот ее взгляд… Эта манера чуть покачивать головой… Она, полуголая, лежала на боку, одурманенная зельем, ко всему безразличная…
Он замолчал на миг, вздохнув коротко и горестно.
– Нет стиха лучше, чем гран опия, написал Жюль Буассьер… Читали его?
– Не говорите глупостей.
– А-а, ну разумеется… Виноват. Я хотел сказать, что есть женщины, перенимающие привычки мужчин, которых любят или с которыми живут, и Лена усвоила кое-какие мои. Я, правда, и представить себе не мог, что она зайдет куда дальше той черты, до которой я вообще не доходил. И с той минуты стала развивать собственные привычки. И мало-помалу оставила меня далеко позади.
Хордан по-прежнему чувствовал, что переходит все границы. Но в конце концов, подумал он, не я же завел этот разговор, не я довел его до этой точки. С другой стороны, Хордан не в силах был подавить это странное желание. С одинаковым успехом я мог бы усидеть с этим человеком бутылку, часами ведя с ним беседу, и избить его или всадить в него пулю.
– Оттого, наверно, что вы с опозданием ответили на ее любовь, – сказал он.
Кательос принял эту версию с удивительной естественностью.
– Да, вероятно, – ответил он. – А знаете, что она сказала мне однажды, когда было уже безнадежно поздно для всего на свете?.. «Я считала тебя героем, а теперь понимаю, что этот образ создан моим воображением: без него ты ничто».
Он снова оглядел трубку, где табак уже сгорел, и, наклонившись, осторожно постучал чашей о камень, к которому было прислонено ружье. Немного пепла запорошило открытые глаза убитого кролика.
– Вот так она мне сказала.
– Она знает, как уязвить побольней, – безразлично отозвался Хордан.
– Да все женщины наделены этим искусством. Злость и презрение особенно опасны, когда исходят от умных.